левые оживляют свою душу, чтобы не пасть в недобрый час. И
сказала я: уйду бродить с ними по лесам, избуду свою тоску. Но не  пошла я с
этими женщинами, и в леса не  сбежала,  и  лежала  неприкаянная  весь  день.
Сейчас  наша  милая подружка  проглядит  дыру в  небе, сказал шутя  господин
Готлиб, когда  увидел, что я гляжу весь день в небеса. И я засмеялась  с ним
от сердечной боли.
     Омерзела  я  сама  себе, стыдилась не  знаю  чего, то  жалела отца,  то
гневалась  на него. И на  Мазала я негодовала. Вспомнила я кузнечика в дому,
как  он  стучал в стены дома в  начале  весны, и  смерть не устрашила  меня.
Сказала  я в  сердце своем:  зачем до  горечи расстроила  меня  Минчи Готлиб
воспоминаниями о былых днях? Отец и мать -- муж  и жена, муж  и жена -- одна
плоть. Что мне думать об их  тайнах до моего рождения? И все же жаждала душа
узнать  еще. Не успокоилась я, не стихла, не отдохнула. Да, сказала я  себе,
Минчи знает все былое, и она мне расскажет суть дела. Но как раскрыть  рот и
спросить? Стоит подумать -- и лицо алеет, а тем паче спросить.
     И я отчаялась: мол, больше не суждено мне узнать.
     И пришел день и Готлиб  уехал в разъезды, и уложила меня  Минчи спать в
своей спальне. И в спальне стала  сказывать  Минчи снова о маме  и Мазале. И
было мне поведано то, что я не чаяла услышать.
     Еще юн годами был Мазал, когда пришел сюда. Из Вены вышел посмотреть на
города и веси Галиции и заглянул к нам. Поглядеть на город зашел и с тех пор
из  города не уходил  уже  17  лет. Тихо рекла Минчи свои речи,  и прохладой
веяло  от ее  слов --  как прохлада надгробия покойницы  мамы на моем лбу. А
Минчи провела ладонью по  лбу и сказала: что  рассказать тебе, что  я еще не
рассказывала?  И зажмурилась  как во  сне.  И вдруг  пробудилась  и  достала
альбом, из тех,  что  вели барышни  прошлого  поколения, и сказала: читай, я
переписала из  записей Мазала все, что писал Мазал в те дни. Взяла я альбом,
что списала госпожа Готлиб, и положи

Ради одного этого мне не жаль умереть десять раз, подумал Эжен-Оливье.