полумраке ее груди. И она совсем не  помогала  раздевать
себя:  разве  можно  было  испортить  ему  удовольствие?  Только   чуть-чуть
приподняла бедра, когда он стягивал с нее трусики.
   И только теперь, раздев ее полностью, он  привлек  Эммануэль  к  себе,  и
начались ласки. Повсюду. От макушки до пяток. Ничего не пропуская. А ей  так
хотелось поскорее заняться любовью, что у нее даже закололо сердце, и комок,
подкативший к горлу, начал душить ее. Она испугалась так, что чуть  было  не
вскрикнула, не позвала на помощь, но мужчина снова прилип к ней, а рука  его
прошла по борозде, разделяющей ее ягодицы,  и  палец  его,  расширяя  узкую,
трепещущую расселину, вонзился вглубь. А губы его впились в ее губы и  пили,
пили из этого  источника...  Эммануэль  постанывала,  не,  разбирая  толком,
откуда эта боль: палец ли, раздирающий ее, или рот, душащий каждое движение,
каждый вздох, рот, буквально пожирающий ее. И неотступно было воспоминание о
том длинном изогнутом орудии, которое она  держала  в  руках,  великолепном,
могучем, раскаленном, пышущем нетерпением и еле сдерживаемой  мощью.  И  она
застонала так жалобно, что ее, наконец, пожалели: она почувствовала на своем
животе то мощное и упругое прикосновение, которого она так иступленно ждала.
Сильные руки подняли ее, и вот она лежит на правом боку,  лицом  к  проходу.
Меньше метра отделяет ее от близнецов англичан.
   Она совсем забыла об их существовании. И вдруг осознала, что они не  спят
и смотрят на нее. Мальчишка был ближе, но девочка почти навалилась на  него,
чтобы лучше все увидеть. Затаив  дыхание,  они  рассматривали  Эммануэль,  и
глаза их блестели возбуждением и любопытством.  Мысль,  что  весь  этот  пир
сладострастия происходит на глазах  у  маленьких  близнецов,  чуть  было  не
отправила Эммануэль в обморок, но тут же она успокоилась - ничего страшного,
если они все и увидят.
   Она лежала на правом  боку,  согнув  ноги  в  коленях  и  чуть  приподняв
крестец. Ее соблазните

Уже не было никакой возможности хотя бы переложить тела убитых в сторонку.