ый, поднялся на
ходовой  мостик, постоял рядом  с  лейтенантом,  спросил  о створных  знаках
Новороссийской бухты и правильного ответа не получил. И ничего не сказал. Ни
словечка. И  нет  уже  командира 6-й  батареи, сидит  в каюте на  чемоданах.
Случись такое на офицерской учебе в  кают-компании, капитан 2 ранга  Милютин
врезал  бы незнайке  пять суток  ареста при каюте -- в  худшем случае,  а  в
лучшем посоветовал бы "славному  артиллеристу" пересдать ему лично лоцию. Но
незнание выявлено командующим эскадрой -- н меры воздействия поэтому другие.
И никого не обвинишь ни в жестокости, ни в поспешности. Командующий эскадрой
вообще не знает, какие меры приняты и как наказан офицер, которого  он ночью
и рассмотреть-то  не мог.  И командир  линкора  прав, так сурово  наказывая,
потому  что предупреждал ведь,  учил, намекал, в лейтенантские головы вбивал
те  самые пустячки  и  мелочи,  интересоваться которыми так  любят адмиралы.
Неделю назад, к  примеру, поднялся командир на ют, Манцев подлетел к нему  с
рапортом, а командир оборвал его вопросом: "Инкерманские створные?.." Манцев
радостно заорал: "274,5 -- 94,5 градуса, товарищ командир!" -- "Молодец! "
     С самого начала, текли мысли Олега Манцева, можно было предугадать, что
поход будет тяжелейшим. За три часа до выхода в море на борт линкора один за
другим стали прибывать адмиралы. Все были нервными,  взвинченными -- потому,
наверное, что  главный  инспектор Немченко в  Севастополь  не торопился,  из
Одессы скакнул в Новороссийск,  оттуда  в  Керчь. Первым  на  парадный  трап
линкора ступил начальник штаба эскадры. Взбежав  на палубу, он ткнул пальцем
в  микроскопических  размеров  щепочку  (возможно,  ее  и  не  было  вовсе),
отмахнулся от рапорта командира и разорался: "Это не линкор!..  Это мусорная
баржа!..  Я  не  могу держать  свой флаг  на лесовозе!" Наверное,  командира
впервые  за  шестнадцать  лет  его   офицерской  службы  оскорбляли  не  для
"профилактики",  а просто так, для 

Я бы так не смог, я не прощаю европейцев, каждый день не прощаю.