и.  Лист имел большую
рыжеватую шевелюру и усы, отращиваемые под Энштейна. Однако у великого Альберта
усы подчеркивают печаль глаз и оттого сами выглядят чуть печально. Усы же Листа
выглядели  бодро,   по-саддамохусейновски.   Визит   к   Листу  был   одной  из
неприятностей дня.
     	Одноклеточная прошла по пустому,  совершенно белому и  узкому,  как щель,
коридорчику.   Длина  её  шагов  сократилась  вполовину.   Если  Лист  будет  в
настроении,  то он не пригласит её сесть,  а  взглянет снизу вверх из-за своего
широкого стола и  порадует новой медицинской шуточкой.  «Одноклеточная,  ты  че
бледная,  как  спирохета?»  —  например,  спросит  он,  и  Одноклеточная  сразу
покраснеет и опустит глаза. Но хуже, если он будет вежлив и пригласит сесть.
     	Она постучалась и приоткрыла дверь на полладони — так,  чтобы в щелку мог
пройти только звук, а не что-либо материальное.
     	— Можно?
     	Молчание. Боже мой, он сегодня не в духе.
     	Она сделала щелку шире и протиснулась в кабинет.  Лист писал,  не обращая
на  неё  внимания.  Не  дописав  четвертую строчку (Одноклеточная считала),  он
отложил ручку.
     	— Садитесь.
     	Она села.
     	— Ну? — спросил Лист и сделал спокойно-страшное лицо. Его лицо выглядело,
как асфальтовая дорожка,  которую видишь,  перегнувшись над балконными перилами
тридцатого этажа.
     	— Что ну? — тихо спросила Одноклеточная.
     	Лист помолчал ещё немного.
     	— Ах,  что ну?  — спросил он с интонацией: ты виноват уж тем, что хочется
мне кушать. — Это я вас спрашиваю что.
     	— Что? — опять спросила Одноклеточная.
     	— Это вы дали больным мяч? — Лист не выдержал игры в паузы.
     	— Да.
     	— А кто вам разрешил?
     	— Никто, — сказала Одноклеточная, — я больше не буду.
     	— А вы не такая уж простая, — сказал Лист.
     	Одноклеточная съежилась в кресле, чтобы выглядеть попроще.
     	— И  не нужно мне притворяться!  —  сказал Лист.  —  Я понял все эти ваши
попытки. Это все попытки 

– А ведь трудней всего доставалось дерево, – улыбнулся длинноволосый старик.