я всё того же первого отделения, относились к тому типу людей, которые, в силу
каких-либо причин, делали всё не так, как надо, и с нервирующей окружающих
медлительностью. Если нужно было встать в строй по подъёму, то предпоследним это
делал Незачаев. С невинным видом и одетым наизнанку кителем, он изо всех сил
старался успеть, но вдруг терял где-то свой ремень, а, найдя его, спохватывался,
что забыл вчера в столовой пилотку. 
       Сразу за ним в строй прибывал отдувающийся и пыхтящий, как маленький
паровозик, Лёша Бутусик. Выпятив нижнюю губу, он рассеянно смотрел на одетые, на
разные ноги, сапоги и никак не мог понять, за что его ругает старшина. 
       Одним словом, оба они были теми, кого в такой среде называют коротко и
ясно - "тормоз". 
       Но была между ними и разница. Если спокойному, похожему на дьячка, Ване
говорили: 
       - Ну и тормоз же ты!.. 
       Он только рассеянно отвечал: 
       - Ну и ладно, что же я поделаю? 
       Иван тянулся к учёбе. День и ночь, в столовой, в парикмахерской, в бане
его можно было увидеть с учебником. Каждую самоподготовку он самоотверженно гнул
спину над конспектами, пытаясь разобраться в пройденном материале и доставая
окружающих всевозможными вопросами. Но, несмотря на это, учёба у него шла
еле-еле, и, не взирая на его титанический труд, в графе "Незачаев" тёрлись в
журнале друг об друга жиденькие троечки. 
       С Бутусиком всё было по-другому. Он никак не хотел соглашаться с мыслью,
что во многом отстаёт от товарищей. И, если Тузик (как прозвали его товарищи) и
считал кого-нибудь "тормознутым", то только не себя. 
       Тем не менее, наряды, полученные за всяческие проявления
нерасторопности, скапливались в Лёшином активе, нисколько не обременяя своим
грузом его жизнь. 
       Над раскаленной степью раздавалось стрекотание кузнечиков и мерное, в
такт шагам, бряцание оружия и снаряжения. Вдруг новый, инородный звук начал
пробиваться в эту шумовую гамму. Он зародился в голове колонны, постепенно креп 

Его никто не удерживал.