ло свои радости;
музыковед Наташа,  похоже,  входила во вкус той жизни,  которую, как и
обещал, открыл ей многоопытный в делах любви композитор.
   Но -  что странно и неожиданно - сам Фаустов втягивался мало-помалу
в этот новый роман,  теперь уже и не  откладывая  встреч,  как  бывало
раньше, а торопя их и даже напоминая о себе телефонными звонками, чего
с ним и вовсе не случалось.
   Писать Наташа не умела, к тому же, как выяснилось, к творчеству Фа-
устова,  особенно в области больших форм, относилась критически, что и
не считала нужным скрывать. Послать бы ее куда подальше, но Фаустов, в
отличие от большинства коллег, не терял в таких случаях чувства юмора,
а уж тут ситуация показалась ему совсем забавной: "Займемся монографи-
ей", - говорил он, раздевая Наташу.
   Она оказалась старше, чем выглядела, о чем в первый же день с неко-
торым смущеньем и тревогой сообщила Аркадию: ей тридцать два года. Уже
тридцать два, не смотрите, что так выгляжу. Как же не смотреть, именно
что смотреть! И тем не менее. Тридцать два, а дочке восемь, есть, ста-
ло быть,  еще и дочка, пошла во второй класс. Мужа нет, с мужем в раз-
воде.  Давно ли?  Давно.  С самого начала.  Живут втроем:  она, дочь и
мать...  Уже то, что он входил во все эти обстоятельства, было для Ар-
кадия Аркадьевича внове, до сих пор он таких подробностей избегал.
   Дальше - больше: стал, видите ли, звонить. И по телефону - с бабуш-
кой, ее матерью Анной Александровной - о том о сем, о житье-бытье. Жи-
ли они в самом центре, на Петровских линиях, где "Будапешт". И надо же
как  совпало - дом под угрозой.  То ли в капитальный ремонт,  то ли на
слом,  а жильцов,  как водится,  на окраину, в Бибирево или Коньково -
разницы мало...  Ну уж тут,  как говорится,  сам бог послал им Аркадия
Аркадьевича с его телефоном-вертушкой...
   Вот так постепенно беспечный донжуан и  прожигатель  жизни,  вместо
того  чтобы  продолжать жуировать,  как это называлось в прошлом веке,
обзаводился тем, что

Лиза сидела, утонув в глубоком диване, губы ее улыбались.