оны общественной жизни, 
кажущиеся нам чрезвычайно существенными, не нашли достойного отражения в
источниках. 
Мы значительно лучше информированы, скажем, об образе жизни и кодексе чести
европейского 
рыцарства XI-XV вв., чем о социокультурных представлениях крестьян. Нам лучше
известна 
жизнь российского дворянского поместья XVIII в., чем повседневное существование
отходника 
или работного человека уральской горнозаводской мануфактуры. Мы больше знаем о 
столкновениях правителей и войнах государств, чем о движении цен на пшеницу или
вино. 
Иногда просто удручают лаконичность сведений древнерусских летописей, очень
сжатые и в то 
же время расплывчатые формулировки законодательных источников того времени,
краткие 
регистрации дел в журналах повседневной записи, ведшихся в канцеляриях приказов
в 
правление Алексея Михайловича, или в протоколах английского парламента эпохи
Елизаветы I.
   Социальные стандарты восприятия и отображения действительности были
совершенно 
иными. Чем дальше мы уходим в глубь времен, тем сложнее становится разобраться
с 
содержащейся в источниках информацией. Историк должен овладеть тайнами такого
прочтения 
источника, которое учитывало бы специфику "культурного кода" эпохи и
особенности личности 
его создателя. Только тогда станет ему доступной и так называемая ненамеренная,
косвенная 
информация, содержащаяся практически в каждом источнике. Искусство историка -
это, в 
частности, и искусство правильно и точно ставить вопросы к источнику.
   Скажем, так называемые "покаянные книги", пенитенциалии всегда привлекались 
историками для характеристики целей, форм и результатов воздействия
средневековой 
католической церкви на общество, на мирян. "Пособия" для священников,
помогавшие 
проводить таинство исповеди, действительно дают очень много материала,
позволяющего четко 
представить, какие сферы общественной и личной жизни находились в сфере
постоянного 
интереса клира: "Не распевал ли ты дьявольские песни, и не участвова

 – Я учился в Сен-Сире.