и деньги. 
Но куда там! Единственное, на что Донни мог бы, гипотетически, откладывать 
деньги, так это на осуществление своей мечты, о которой он упомянул один-
единственный раз. Мечта состояла в том, чтобы "устроить большой солярий, где бы

каждый лежак был подключен к компьютеру и чтобы маленькие девочки нажимали мне 
кнопки за три доллара двадцать пять центов в час".








Донни все время умудрялся где-нибудь напороться на нож. Кожа его напоминала 
старую кожаную кушетку в зале ожидания автовокзала, но его это нимало не 
беспокоило. Однажды вечером после танцулек в одном баре и уличной стычки между 
шайками Алексиса и Кристла Донни заявился домой украшенный каллиграфическими 
кровавыми надписями по всему животу. Я пробовал уговорить его пойти в больницу 
Св. Павла, где его могли бы зашить, но он отказался. Когда я спросил, не 
беспокоят ли его постоянные травмы, он тут же замкнулся и сдержанно ответил: 
"Это моя жизнь, мне и жить". Больше я к нему не приставал.

Собственно, Донни сам нарывался на поножовщину. Он утверждал, что удар ножом - 
вовсе не такое уж страшное дело, как может показаться, что, напротив, это 
довольно клево и что, когда это случается, "когда лезвие больно-больно входит в

тебя, душа на секунду выпрыгивает из тела, как лосось из реки".

Однако хорошо помню, как он говорил мне, что ему поднадоело, что его то и дело 
пыряют. Он сказал, что великая цель, которую он ставит перед собой в конце
пути, 
это получить пулю. Ему не терпелось узнать, что при этом чувствуешь. Чтобы 
облегчить задачу, он всегда ходил, как ходили в 1976-м,- грудь нараспашку.








Донни появился уже ближе к концу моего пребывания в этой гостинице, когда я 
раздумывал, скоро ли у меня кончатся силы, которые почти целиком уходили на то,

чтобы совладать с одиночеством.

Мне кажется, человек тратит поразительное количество энергии, чтобы убедить
себя 
в том, что Единственная Навеки не поджидает его за ближайшим углом. И я думаю,

Двое молодых лейтенантов, пользуясь перерывом между очередной порцией совещаний, пили кофе из термоса, без особого почтения рассевшись на картонных пачках душеполезных книг.