другой, где будто бы 
король распоряжался по получении письма 
несчастную его супругу без промедления убить, а коли не выполнят приказ, он, 
вернувшись, посчитает это величайшим 
оскорблением короны. Прочли эти лютые письма достойные мужи и более, чем можно 
вообразить, пришли в смятение. Не 
разумея, откуда такому взяться, они стали ревностно перебирать в памяти все ее 
непорочные и святейшие деяния, коим были 
свидетелями, и в один голос утверждали, что столь прекрасной, столь похвальных 
правил и целомудрия женщины нигде 
более не сыскать; и не нашлось среди них смельчака, кто отважился бы исполнить 
столь жестокий приказ. Правда, они не 
показывали ей королевское письмо, но и любезное обхождение, каким обыкновенно 
окружали ее, прекратили; заметив это, 
прозорливая дева неоднократно терялась в догадках, но, видя, что подобное 
отношение к ней продолжалось, она призвала их 
к себе и смиренно молвила:
   - Я по некоторым признакам догадалась, что вы немилостивы ко мне; может 
статься, сама не ведая, я в чем-то не 
угодила вам или даже разгневала короля, моего господина? Так сжальтесь над
моими 
юными годами и укажите путь, по 
какому мне идти; я же буду стараться не обижать вас более.
   Тут достойные мужи со слезами на глазах показали ей письма короля и умоляли 
отыскать способ, дабы не запятнать им 
руки свои невинной и праведной кровью и в то же время не навлечь на себя 
королевский гнев. Кроткая невинная дева, с 
юных лет привыкшая сносить изменчивые превратности Фортуны, решилась, не
дрогнув 
сердцем, встретить и этот 
уготованный ей удар и без слез, без всяческих женских страхов молвила:
   - Друзья мои, при мысли о том, что вы останетесь свидетелями безгрешности 
моей и непорочности, радость разливается 
по душе, и никакое испытание не страшно, ибо владею средством, хранящим меня от

не меньших невзгод; и, если дозволите, 
оно станет оберегать меня, даже когда, изменив свой облик, я уйду так далеко 
отсюда, что ни одного и

И все-таки они только перевалочный пункт на путях к границам Евроислама.